Игумения Феофила (Лепешинская): «О духовной зрелости и ответственности»
Время прочтения: 20 мин. Уровень сложности: для продвинутых
Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Б. Пастернак.
«Эх ты, недотепа!» – так, помните, говорит о себе Фирс из «Вишневого сада», старый верный слуга, забытый хозяевами в покинутом имении. И кто же, если честно, может сказать иначе, подводя итоги собственной жизни? Человек всегда чего-то ищет, но так, словно не желает найти; он бредет по жизни путем проб и ошибок, падая и ушибаясь, и когда, израненный, достигает конца, он все тот же ежик в тумане, колеблется, плутает, боится, недоумевает. Человек умирает всегда прежде, чем успевает полностью родиться, говорил Эрих Фромм.
При рождении каждый по щедрости Творца получает природные способности; но каждый ли умеет ценить их как дар, как милость, как призвание к действию, к умножению талантов, а также к ответственности, ибо в своё время придется дать отчет Дающему. Кто «зарыл таланты», отказавшись от сознательного творческого труда на земле, кто вместо созидания своей личности выбрал существование бессмысленное, автоматическое, по законам толпы, тот обманул Его ожидания. Говорят, в буддийском представлении ад – это когда всю-то вечность тебе показывают упущенные тобой возможности.
По мнению некоторых ученых Земля избрана Богом вовсе не для приятной жизни, а чтобы на ней отшлифовывать души. Однако массой людей владеет надежда когда-нибудь достичь счастья; фантазия эта, несмотря на вопиющее расхождение с реальностью, всячески поощряется современной культурой; конституция США чуть ли не гарантирует гражданам «жизнь, свободу и право на счастье»; хочется спросить, как О. Мандельштам жену: «с чего ты взяла, что должна быть счастлива?». Более трезвые, но мыслящие исключительно земными категориями, утверждают: «цель жизни сама жизнь и больше ничего».
Но, по слову Достоевского, «тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить»; существование само по себе ценностью не является, нужен смысл, который следует, чем раньше тем лучше, найти, иначе душевная погибель может значительно опередить смерть физиологическую: «знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв». Сложный духовный путь И.С. Шмелева (1873 – 1950) привел его к выводу о «плане жизни», который дается каждому от Господа, и если человек вглядывается в чертеж, следуя плану, его жизнь плодотворна и благоденственна, иначе – страдания великие; это правило он распространял на всякий народ, даже на всю землю и Вселенную.
«С ярмарки еду»: так обозначил один писатель вхождение в период старости; он безусловно прав, поскольку, рассматривая, в соответствии с образом ярмарки, «найденное» и «потерянное», перечисляет преимущественно утраты эмоционального характера: притупление чувств, стену между желаниями и возможностями, привычность и следственно вялость всех впечатлений. Но он еще надеется что-то понять и додумать; дай Бог, чтобы поиски шли в нужном направлении и хватило времени пересмотреть сложившиеся критерии.
Ведь бывает и по-другому: один беллетрист на девятом десятке, слепой и глухой, продолжал хлопотать, «организовывая» восторженные отклики прессы на свои произведения, один престарелый ученый-медик, уже смертельно больной, развернул бурную деятельность, страстно желая быть избранным в академики, а один бывший чиновник, начальник отдела, через жену заблаговременно выпрашивал венки от именитых людей на свои похороны.
В ХХ веке, когда для подавляющего советского большинства Церковь была тайной за семью печатями, вдумчивые люди пытались выстраивать мировоззрение на философии: восхищались, например, известной диадой Канта: «нравственный императив в груди и звездное небо над головой». Однако моральный закон человеком постоянно нарушается, звезды и Кант остаются равнодушны, грехи множатся, душа корчится и терзается, не видя выхода; дело в том, что нравственность, как справедливо полагал Л.Н. Толстой, вытекает из религиозного, метафизического понимания жизни и сознания своей причастности Божеству.
В дневнике последних лет он много размышлял о проблемах добра и зла, о глубокой старости, «самом драгоценном и нужном времени», жаждал «просветления души перед Богом и для Бога»; но, увы, фальшивый приторно-поучительный тон ставит под сомнение искренность, писано явно для потомков, с обычным для «философских прозрений» Толстого самодовольным высокоумием; готовый примириться со смертью ради «выхода из тюрьмы здешней отделенности», он с гордостной фамильярностью требует от Бога: «довольно этой клетки, дай другого, более нужного мне общения».
Поразительно: выведя одной хладной логикой, что жить и умирать легче с Богом, а смирение «вызывает самое драгоценное в жизни – любовь людей» (!), он полагает возможным, «поработав, приучить себя к этому», т.е. внедрить в себя религиозность, не имея веры: «Есть ли Бог? Не знаю. Знаю, что есть закон моего духовного существа. Источник, причину этого закона я называю Богом». Как не согласиться с И.С. Шмелевым: «Л. Толстой, при всей гениальности художника-скульптора, был очень глуп… отсюда его философско-моральная отсебятина» (курсив Шмелева). И Горький, знакомый с Толстым лично, считал, что «он родился с разумом старика, с туповатым и тяжелым разумом, который был до смешного и ужасного ничтожен сравнительно с его чудовищным талантом».
Дело в том, что жажда Истины рождается от разочарования в себе любимом; болезненный крах собственных иллюзий и постулатов ослабляет самоуверенность, тогда обостряется слух, ум вроде как расширяется, а сердце открывается и оказывается готовым вместить веру. Опираться на себя дело безнадежное, нет в нас самих крепкой основы, на которой можно было бы выстоять. В психологии не так давно родился термин «выгорание»; обозначаемая им болезнь поражает преимущественно людей способных, деятельных, инициативных, идеалистов, ориентированных на усердное служение, за которым ожидается успех и признание. Однако если энергия тратится, не восполняясь, происходит нечто подобное тому как садится аккумулятор, если фары автомобиля долго горят при выключенном двигателе: вместо естественного удовлетворения от полезных занятий наступает разочарование, результат самоотверженных трудов кажется ничтожным в сравнении с затраченными усилиями, приходит усталость, с упадком душевных сил, изнеможением, раздражительностью и безнадежной тоской.
Такое случается с удачливыми бизнесменами, учителями, проверяющими тетрадки в выходные, программистами, круглосуточно прикованными к компьютеру, хорошими врачами, медиками и социальными работниками, даже, к сожалению, с священниками и православными сестрами милосердия, не щадящими себя в служении ближнему; то же происходит при тяжелых недугах, жизненных испытаниях, которые, бывает, съедают интеллект, искажают личность до неузнаваемости. Помогает при выгорании, конечно, отвлечение: отпуск, спорт, музыка, смена впечатлений, но врачи более всего другого рекомендуют… молиться, просить Небеса о помощи; личное общение с Богом очищает душу и все земное делает весьма относительным; стоит почаще окунаться в вечность, вместо того чтобы гнаться за бешеным темпом времени, на сто процентов зависеть от работы и стараться всюду успеть, подсознательно воображая себя спасителем человечества, единственным и незаменимым.
Обидно: юношеский активный возраст, ну, скажем, с шестнадцати до двадцати шести, как правило, выбрасывается псу под хвост, время уходит на танцульки, игры, флирты, бурные застолья, пустые забавы. Именно в этот период молодые люди под лозунгом «бери от жизни всё» совершают катастрофические, убийственные глупости: впутываются в дурные компании, балуются наркотиками, вступают в порочные связи. Иногда вся последующая история человека оказывается только горьким итогом безумной расточительной юности, унесшей с собою здоровье, красоту и чистую радость бытия.
Трагические ошибки, которые мало кому хватает решимости исправить, совершаются из-за общепринятого стандарта, по которому в 17 лет каждому предписано выбрать профессию и поступить в институт, а девушке в 20 полагается выйти замуж из опасения прослыть старой девой. Трафареты всегда вредны и опасны, поскольку притупляют потребность познавать, внедряют в сознание готовые схемы, останавливают развитие; в сущности, наступает преждевременная старость; она может настигнуть и в 40 лет, а уж после 60, согласно стереотипу, умственные способности притупляются, не говоря уж о памяти; остается лишь ворчать на домашних, глотать по часам таблетки и клевать носом в кресле у телевизора:
Жизнь наша в старости – изношенный халат:
И совестно носить его, и жаль оставить… (П.А. Вяземский).
Скучные люди – это как раз люди, поступающие по якобы общим, обязательным для всех, правилам, забывая, что жизнь не является бегом по прямой с четкой и ясной, кем-то запрограммированной целью, светящейся на горизонте. Распространенное заблуждение диктует цепляться за уходящую молодость или паразитировать, повиснув на детях, усматривая в них единственный смысл собственного тусклого бытия.
Но задача как раз в том, чтоб устоять самому, удержаться от закутывания в кокон грез и воспоминаний, увлекшись обвинениями и проклятиями в адрес вероломного, чуждого, равнодушного мира. Верующий на склоне лет ценит каждый день, становится внимательнее к деталям повседневности и великодушнее к слабостям других, для него все ближе и ближе желанный горизонт – переход в вечность, и старость как подготовительный период чрезвычайно желанна и целесообразна.
Прошлое непосредственно очерчивает и ограничивает самоопределение пожилого человека: те, кто пережил если не войну, то хотя бы полуголодное детство, коммунальную квартиру, перенаселенное студенческое общежитие, удовлетворены уже одним тем, что в старости имеют свой угол, сыты, одеты, обуты. Потом, воспоминания эпизодов собственной биографии, героических, достойных или просто приятных, к примеру, как переплыл широкую реку, вскарабкался на трудную гору, тем более что-то ценное изобрел или написал, могут утешить, поднять настроение, особенно когда есть с кем поделиться. Пословица недаром говорит: чему смолоду научишься, то в старости пригодится.
Но юношеских идеалов, заслуг или заблуждений мало, чтобы питать в старости; один ветеран Великой Отечественной удивлялся: все самое главное, самое существенное осталось там, на войне, в том времени, зачем же я коптил небо еще полвека? С. Наровчатов выразил это ощущение в строках:
… ни главнее, ни важнее
Я не увижу в сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.
Другой фронтовик, напротив, заметив за собой навязчивую страсть, особенно после рюмки-другой, вспоминать «минувшие дни», принципиально запретил себе говорить о прошедшем, считал даже унизительным и пошлым восполнять героическими впечатлениями былого мелочную заурядность сегодняшнего дня.
Некоторым историческим деятелям хватило достоинства и мужества в конце пути оценить и публично признать ошибочность созданных ими учений и, следовательно, бесполезность прожитой жизни: П.А. Кропоткин (1842 – 1921), теоретик анархизма, в 1917 году пришел в ужас от разрушительного хамства своих последователей, а отец «научного социализма» Г.В. Плеханов (1856 – 1918) пережил тяжелое потрясение, наблюдая действия революционеров и страшась предвидеть, куда они приведут. Зато многие обласканные советской властью старые большевики, когда-то бурно кипевшие гневом против «зверств царского режима», отдыхая за оградами комфортабельных санаториев, изъянов «реального социализма» не замечали и, в заботах о рациональном питании и долголетии, возмущались разве что слабоватым почитанием собственных заслуг.
Многие хранят упрямую верность замшелым идеям, боясь выпасть из обоймы, остаться в пустоте, потерять привычную компанию и прослыть ренегатом. Маргариту Л. когда-то глубоко поразили усилия одного пожилого гражданина восстановиться в рядах КПСС – после перенесенных пыток, после внезапной смерти жены, когда на глазах родителей избивали сына-подростка, после восемнадцати лет в лагерях; «но чем же еще жить, – растерянно оправдывался он, – куда себя применить?». Впрочем, из нынешних безыдейных времен партийная преданность советскому строю иногда видится вариантом бескорыстной веры честных людей, хранящих идеалы юности и оберегающих собственную душевную цельность: «что ж, мученики догмата, вы тоже жертвы века», вздыхал Б. Пастернак.
Нет плачевней судьбы, если над человеком, по Ф. Тютчеву, «…тяготеет / вчерашний зной, вчерашний прах», когда он посвящает годы удовлетворению, например, мстительной страсти, и виртуозно плетет интриги, стремясь разрушить чье-то благополучие, как граф Монте-Кристо или отвратительный персонаж пьесы Горького «Старик». В действительности, слава Богу, такая цельность встречается чрезвычайно редко: разве что товарищ Сталин в полночной беседе за вином в присутствии Каменева и Дзержинского признавался: «самое лучшее наслаждение – наметить врага, подготовиться, отомстить как следует, а потом пойти спать»; он же любил в лесу поджечь муравейник и забавляться, наблюдая как его обитатели гибнут в огне. Кое-кто, бывает, целую жизнь бережно пестует обиду и злость на ближнего, отказываясь примириться даже с родной сестрой, даже на краю могилы.
«Сталин великий вождь и полководец!» – кричит увешанный наградами ветеран, наверняка не читавший В. Некрасова, В. Богомолова, В. Астафьева, В. Быкова и других писателей-фронтовиков, приверженцев окопной правды; почему-то люди определенной категории гонят от себя простую мысль: наверняка победили бы и без Сталина, притом избежав морей крови и послевоенных репрессий. «Я убеждений не меняю!» – заявляет член КПРФ, предпочитающий оставаться среди себе подобных, в счастливом неведении, но с комфортным ощущением незыблемой правоты, отказавшись от собственного развития, застряв в прошлом. Именно такого типа упёртым угрожает опасность под занавес впасть в детство, разновидность маразма, осуществив подсознательное стремление уйти от проблем старости туда, в младенчество, защищенное материнским теплом и лаской.
Уже к середине жизни иные, за отсутствием вариантов, каменеют в убеждении, что дерзкие мечты и романтика юности преодолены к лучшему, достигнута единственно возможная правильность жизни, в соответствии с верными идеалами и твердыми принципами поведения – это и есть смерть души. Нужна отвага, чтобы пересмотреть прежние взгляды и убеждения, назвать наконец глупости глупостями, ложь ложью, иллюзии иллюзиями, и отвергнуть прежнее, сбывшееся и несбывшееся, как непригодное на новом витке бытия.
Отнюдь не полезно отождествлять свою личность с делом, которому ты служишь. «Старость меня дома не застанет», как бы не так! Большинство людей трудится не по призванию, а ради, как говорится, куска хлеба; даже самые творческие профессии требуют большей частью рутинного каторжного труда, который далеко не всегда венчается гениальными прозрениями и высокими достижениями; зато повседневные хлопоты заполняют время, дают приятное ощущение своей занятости, полезности и связанной с нею власти. Но что радовало в юности, бесполезно в старости: нет прежней энергии, страсти к работе, нет и самой работы, не интересны развлечения, утомляют путешествия… самое время обратиться к внутреннему миру.
Одни бегают по утрам, упражняются с гантелями, носят джинсы, общаются с молодежью, пьют наравне, иронично флиртуют с девушками, изо всех сил храбрятся, отрицая наступающую старость, и только взрослые внуки нарушают иллюзию, что всё еще впереди. Другие придерживаются компании сверстников, где не унизят, назвав дедулей или, еще веселей, старым пеньком, и можно жить прошлым, наслаждаться воспоминаниями и коллективно всласть брюзжать, понося окружающее сверху донизу.
У тех, кто не привык смолоду следить за собою, самоконтроль к старости ослабевает вконец: Л.И. Брежнев (1906 – 1982), видимо, не осознавал, как веселит население его вообще-то безобидная, сравнительно с другими правителями, страсть к титулам и орденам; иногда вылезают на поверхность прежде покрываемые многозначительным молчанием глупость и серость; иногда проявляется напористое властолюбие, как реванш за пережитые унижения: «низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет» – сказал Достоевский, начертав Фому Опискина в «Селе Степанчикове».
Раздражительные, ворчливые, агрессивные старики жалуются на нервы, одолевающие из-за возраста; на самом деле они всегда такими были, но на работе и дома, во избежание конфликтов, держали себя в узде, опасаясь отпора, а под занавес, когда всё кончается и ничего не исправить, на свет Божий является тот, кем он в глубине души был всегда: жадный, злобный, завистливый, похотливый, ленивый, обжора, неряха. Самопоглощенные эгоисты способны довести близких до эмоционального истощения, поминутно требуя внимания и помощи, а вместо благодарности источая злобную подозрительность и ярость.
Кто не учился анализировать и контролировать собственные переживания, и сейчас живет без руля и без ветрил, в угрюмом отвращении, жалуясь, ворча и ругаясь с близкими, забывая, что причина всех болей, душевных и телесных, в сущности одна – проклятая, противная, мерзопакостная старость, недуг, который растет и углубляется вопреки чудодейственным таблеткам, физическим упражнениям и многообразным рекомендациям традиционной, народной и альтернативной медицины.
Многие случаи «насилия» над стариками, т.е ситуаций, в которых они оказываются униженными и оскорбленными, зачастую происходят от них самих, от деформаций, патопсихологических отклонений личности: они сами эгоистичны, мнительны, корыстны, в их воображении окружающие строят козни, хотят обобрать, унизить, загнать в гроб; эти фантазии провоцируют враждебность опекунов, родственников, сиделок, всех, кто вынужден ухаживать за ними и терпеть безумные капризы.
Ну, пришло время осмыслить пройденный путь, каким бы он ни был,
принять со всем содержимым: женой (мужем), детьми, родственниками, друзьями, успехами и неудачами, взлетами и падениями, притом без ропота на обстоятельства, а с осознанием личной ответственности; пора, перетряхнув память, оценить наконец свое я, осмыслить связь между отдельными поступками и этапами прожитой жизни, положа руку на сердце, без приукрашиваний и оправданий.
И вот одни до конца дней терзаются, считая себя жалкими жертвами злополучной судьбы, а другие обретают покой, как Галина П. Она была актрисой, но громкие главные роли ее обходили, играла эпизоды, зато работала всегда с увлечением и полной отдачей; в старости перестала ждать, успокоилась и благодарила Бога: ведь всю жизнь занималась любимым делом, свободная от зависти к знаменитым коллегам, бескорыстно преданная профессии и театру; уютную комнату в Доме ветеранов сцены, куда она переселилась после 80, украшало множество икон.
На пороге старости стоит учесть некоторые простые медицинские рекомендации, например, по питанию, и расстаться с любимой колбаской и куриными ножками; пожилому следует есть поменьше, но здоровую, природную пищу с витаминами: из нее конструирутся жизнеспособные, молодые клетки, а из рафинированной, «обогащенной» химией, консервантами и таинственным ингредиентом, «идентичным натуральному», клетки лепятся больные, слабые, вредные для организма. В рационе абхазцев, среди которых немало 90 – 100-летних крепеньких долгожителей, изобилие зелени, овощей, фруктов, обязательно мед, орехи, кисломолочные продукты; сахара, соли и жиров они потребляют мало. Геронтологи единодушно призывают к активности, движению; увы, за редким исключением все ленятся, предпочитая диван и телевизор пробежке иди даже прогулке в парке, для которой нужно не столько физическое, сколько волевое усилие.
Пенсионеру не нужно рано вставать, его время не лимитируется, поэтому некоторые излишне долго спят по утрам, что вовсе не полезно: сбой ритма оборачивается ночной бессонницей, дурным настроением, раздражительностью; врачи советуют ограничивать сон семью – восьмью часами, плюс непродолжительная «подзарядка» днем; утверждают, что Леонардо да Винчи (1452 – 1519) до самой смерти сохранял поразительную работоспособность благодаря оригинальному режиму дня: он спал каждые четыре часа минут по пятнадцать, этого хватало, в продолжительном ночном отдыхе он, в отличие от большинства людей, не нуждался.
Человек, никогда не задумывавшийся о вечности, может испытывать при напоминании о ней лишь страх и отчаяние; всё ценное для него, приятное, милое находится здесь на земле, а неведомое, загробное вселяет один ужас. В молодости каждый убежден в бесконечности своего существования: ведь когда я состарюсь, наверняка уже изобретут средство от смерти. Беспечность наша длится порой до самого конца, и никто не вспоминает рассуждений Гамлета: «На всё Господня воля, даже в жизни и смерти воробья; самое главное – быть всегда наготове. Раз никто не знает своего смертного часа, отчего не собраться заблаговременно?».
