Игумения Феофила (Лепешинская): «О почитании старших: традиции и тенденции»

Время прочтения: 18 мин. Уровень сложности: средний

Все, как было когда-то, как будет на свете
и ныне и присно.
Просто все это прежде когда-то случалось не с нами,
а с ними,
а теперь это с нами, теперь это с нами самими.
А теперь мы и сами уже перед Господом Богом стоим,
неприкрыты и голы,
и звучат непривычно – теперь уже в первом лице –
роковые глаголы.

Ю. Левитанский.

В сказках, намекающих на реальность, старик обычно олицетворяет знание, мудрость, ум, а также высокие моральные качества: доброжелательность, стремление прийти на помощь: к примеру, лесной царь Ох, тщедушный маленький старичок чрезвычайно кроткого вида, обладает силой вершить судьбы, изменять обстоятельства; в его могуществе и сострадании человеку, может быть, видели черты, сродные образу «Ветхого денми», Бога. В одной русской сказке Старик кротко просит: «Иван Кобылин сын, покорми мене хлебцем, я тебе худым временем пригожусь» – явное побуждение к умилостивительной жертве, способной вызвать благоволение Хозяина волшебного мира.

Баба-яга тоже старуха, безмужняя, хозяйка леса, властительница стихий: «вышла на крыльцо, свистнула молодецким посвистом, вдруг со всех сторон повеяли ветры буйные, только изба трясется». Мороз-Трескун, или Студенец, предстает как «старик старый, старый, сопливый, сопли с носа висят, как с крыши замерзши»; в мифах северных индейцев подобный персонаж, ледяным холодом убивающий всё живое, враждебен человеку. В фольклоре разных народов встречается старец вредный, злобный, властный, очевидно, отголосок раздражения молодых поколений: старики в сущности владели умом и волей потомков, они передавали молодым полезные знания и навыки, жизненный опыт и систему взглядов, предания, мифы и священные ритуалы племени, учили ремеслу, были живыми сосудами мудрости, носителями информации о нравах, обычаях, истории рода, знатоками таинств, законов, связующей нитью между прошлым и настоящим, т.е. хранителями культуры.

Слово «старость» с этимологической точки зрения первоначально означало жизненную стойкость, здоровье (в праиндоевропейском языке ster, st(h)a – проявлять силу, энергию); очевидно, старости досягали не многие, а именно те, кто оказывался крепче остальных и сумел, преодолев множество преград, приобрести особую мощь, физическую и душевную. Такой человек удостаивался у соплеменников почета и уважения, смешанного с суеверным страхом; он становился «старым», т.е. старшим, первым в роде.

В древнейшие времена стариков обоего пола, как хранителей коллективной памяти, почитали и побаивались, отождествляя, как утверждает в «Истории цивилизации» Г.Уэллс, с богами и богинями и добиваясь их покровительства. Когда старик умирал, члены рода торжественно, с ужасом и благоговением, съедали его мозг, демонстрируя единство и преемственность поколений.

Старейшие, или старейшины, издревле были руководителями нации: Моисей объявлял волю Господа через старейшин: семьдесят мужей из них повелением Божиим «несли бремя народа» вместе с Моисеем; старейшины при подготовке к исходу из Египта выбирали агнцев, заколали пасху, помечали кровью дверные перекладины; «в глазах старейшин» Моисей извел воду из скалы в Хориве и на старейшин Моисей возложил ответственность, когда дни его приблизились к смерти. Старейшины судили преступников, решали, объявлять ли войну, заключали завет с царем и расплачивались, иногда своей жизнью, за вину обитателей города. Неуважение к старцу Библия называет наглостью, признаком строптивости и развращенности.

Совет старейшин обладал интеллектуальной, моральной и сакральной властью; послушание старшим внушалось молодежи как непреложная заповедь. Этот порядок перешел и на Русь: бородатые «старейшие», избранники Божии, принадлежали к элите общества, в то время как «молодшие» считались «меньшими», «черными», «смердами».

В Афинах герондами, старцами именовали самых уважаемых государственных деятелей; в Спарте именно они определяли участь новорожденных, обрекая на смерть болезненных и слабых, а название римского Сената происходит от латинского senex, старый. В древности мудрость и авторитет росли с годами, за пожилыми оставалось решающее слово; они находили утешение в обыденных знаках уважения: перед ними вставали, их учтиво приветствовали, с ними советовались; эти правила неукоснительно соблюдались повсюду; «юнцов толпа безмозглая» считалась достойной только осмеяния. Софокл до глубокой старости сочинял трагедии и, поглощенный творчеством, спустя рукава управлял своим имуществом; сыновья привлекли его к суду, требуя опеки над слабоумным родителем, но великий драматург прочитал судьям свою последнюю трагедию «Эдип в Колоне» и был оправдан.

Кстати, трилогия о Эдипе с ее потрясающим сюжетом, иллюстрирующим неотвратимость беспощадного Рока, оказалась бессмертной: мотором западной цивилизации стал Эдипов комплекс: сын убивает отца и женится на матери, олицетворяющей жизнь: дорогу молодым! Апофеоз всего нового, динамического окончательно утвердился на Западе с победой католического принципа filioque: Святой Дух исходит «и от Сына»; возвышение Сына выливается в культ юного, супермодного, небывалого: по-английски novel означает и «новый», и «роман» или «рассказ», превыше всего ценится оригинальность сюжета, скажем, злоключения Рип-Ван-Винкля или Бенджамина Баттона в сетях времени; красота стиля, философская значимость и глубина котируются гораздо ниже. Отсюда же берет начало наивная вера в прогресс, совершенно чуждая прежним, гораздо более культурным человеческим цивилизациям: сегодня многие искренне полагают, что современные технологии, компьютеры и мобильники возвышают нас над Шекспиром и Пушкиным.

Время от времени на арену истории прорываются революционеры; отрицая тайны божественных предначертаний, сарацины, Наполеон, якобинцы, изменившие даже названия календарных месяцев, декабристы, нигилисты, коммунары, нацисты считали возможным на свой лад перекроить мир, разрушив «до основанья», и смести устоявшиеся традиции. Промыслом Божиим находились заскорузлые старики, типа Талейрана (1754 – 1838) или Победоносцева (1827 – 1907), умевшие хотя бы притормозить гибель традиции, исторической памяти и национальной идентичности. Мудрый старец Гете осуждал воинственную чернь, которая «пускается на грабежи, убийства, поджоги и под вывеской общественного блага преследует лишь низкие эгоистические цели»; душа его не принимала «ничего насильственного, скачкообразного, ибо оно противно природе».

Традиции уважения к возрасту сохраняются еще и доныне преимущественно на Востоке, стариков почтительно слушают, им охотно подчиняются, им отводят главное место на семейных торжествах; этот порядок особенно заметен, например, в Абхазии. Авторитет возраста держится в обществах, приверженных культу предков, например в Японии или в Китае: Конфуций учил, что дурное отношение к родителям есть тягчайшее преступление, а преданное служение старшим, являясь высочайшей добродетелью, составляет к тому же прочную основу благополучия государства.

Бытует весьма распространенное заблуждение, что в мире всегда происходит одно и то же: рождаются, женятся, трудятся, умирают. Однако даже календарь у разных народов весьма различался: древние египтяне вели летосчисление по династиям фараонов, в каждом из древнегреческих государств были собственные названия лет и месяцев; скажем, Афины присваивали году имя первого архонта, традиция эта перешла и в Рим. Позже греки стали отсчитывать время по олимпиадам, римляне повели хронологию от легендарной даты основания вечного города, а русские крестьяне пользовались руническими календарями, похожими на обыкновенную палку с несколькими скрепленными между собой досками; зарубки на дереве означали фазы Луны, месяцы, недели года, по ним определяли сроки сева, приметы погоды в соответствии с христианскими праздниками. Такие календари копировали, передавали из поколения в поколение, а составляли их, похоже, монахи, во всяком случае, люди ученые, сведущие в астрономии и математике.

Только в XVI веке началась новая эра: весь крещеный мир повел отсчет лет от Рождества Христова. Япония с 1873 и Китай с 1911 г. живут по европейскому календарю, хотя сохраняется и японская система нэнго, применяемая с VII века, согласно которой счет ведется по годам правления императоров; с восхождением на трон императора Акихито в 1989 году началась эпоха Хэйсей. Мусульмане вVIII веке ввели хиджру, установив началом своего летосчисления дату переселения Мухаммеда из Мекки в Медину.

Когда-то жизнь текла гораздо медленнее, в размеренном ритме; поколения не слишком разнились одно от другого и связь не рвалась. Вплоть до эпохи так называемого Просвещения прошлое ничем особенно не отличалось от настоящего: природа человека, события, обстоятельства, мотивы поведения, причинность и случайности виделись постоянными, неизменными и вечными. Средневековое аскетическое мировоззрение провозглашало высшей ценностью жизни бессмертную душу; тело, лишь мимолетная ее оболочка, сгниет в земле; «что можно потерять, того не стоит желать; думай о непреходящем, о сердце! стремись к небесам!» – пел поэт XII века.

Человек, религия и культура исходили из единой христианской системы ценностей: вера была внутренним содержанием и опорой, вера связывала человека с Богом и со всем, его окружающим. Звон колоколов возносил все преходящее в сферу порядка и ясности, информацию черпали не из газет, а из поучений странствующих проповедников. Церковь руководила всей жизнью, от крещения до отпевания, и учила доверять Провидению; важные события, такие как рождение, брак, смерть, благодаря церковным таинствам достигали блеска мистерии. Над повседневными заботами и трудами всегда сиял свет Истины, наполняя любой поступок высшим смыслом: неурожай – наказание за грехи, удача – милость Господня, голод, холод, унижение терпели, зная, что земное страдание производит вечную славу, всё было понятно, логически объяснимо, наполнено смыслом и потому не страшно.

Экономическая деятельность связывалась с моральной целью, низменная жажда материальных выгод единодушно осуждалась как безнравственная, поскольку жадность считалась смертным грехом. Непроницаемые сословные перегородки ограничивали зависть, честолюбие, накопительство; работали ровно столько, сколько требовалось, чтоб прокормить семью; тот, кто решился бы нарушить это правило, обрекался безусловному общественному осуждению.

Ремесленники – кузнецы, строители, кожевники, гончары, оружейники, ткачи, кружевницы, белошвейки – объединялись насущным, повседневным делом, профессия оправдывала жизнь, мастерство возносило его обладателя к уважению наравне с врачами, музыкантами, учителями. Мастером мог стать только тот, кто прошел весь путь, длившийся от трех до семи лет, начиная от мальчика, через статус ученика и подмастерья. За небрежность и брак в работе отрешали от места, высоко держа марку цеха. Профессиональное братство укреплялось семейными связями, заботой о заболевших товарищах, сирот брали на общее попечение. Нравственные законы почитались непреложными: какой-нибудь злой поступок мог повлечь за собой исключение из артели. Возраст несомненно придавал человеку вес, поскольку мастерство обретается с годами и опытом. Дети далеко от отца своего не уходили, наследовали ремесло; иногда одним ремеслом занимались целые сёла и волости, скажем, в Износках под Калугой выделывали замечательный хром (кожу) для обуви, Кимры славились сапожниками, Тула самоварщиками и оружейниками, Иваново-Вознесенск ткачами, а Талдом пастухами. Именно эмпирические знания простых ремесленников порой приводили к великим открытиям.

Никто никуда не спешил, минутами не дорожили, на часы не смотрели – их не было; древняя клепсидра фиксировала лишь продолжительность истекшего времени, точный час не показывала; диски солнечных часов, используемых в Греции с 560 года до РХ, были слишком громоздки и точности не гарантировали. Механические часы, наглядное изображение бегущего времени, придумали, разумеется, педантичные немцы: в XI веке то были огромные башенные «ходики» с гирей, в XVI веке в Нюрнберге появились куранты, отбивавшие четверти часа, в XVII веке изобрели маятник, а точности добились в середине XVIII века: анкерный спуск, совершивший революцию в часовом деле, между прочим, изобрел в юности Бомарше, будущий автор «Женитьбы Фигаро». Наручные часы стали доступны к началу XX века.

Эпоха так называемого Возрождения свела человека с неба на землю; иконы, изображавшие святых, сменились полотнами Рубенса; в соответствии с новой удобной этикой критерием истины стал человек, его удовольствие, польза и покой. Воцарился физиологически полноценный индивид, дышащий силой и здоровьем, управляемый не высшей силой, а простейшими сиюминутными рефлексами; старость воспринималась им как величайшее падение и несчастье. Тело, особенно для женщины, в которой замечали только пол, стало считаться главным капиталом; желающим помолодеть «наука» предлагала уйму средств, шарлатаны, цыгане и всякие проходимцы продавали их на улицах.

Предпосылкой и основанием Ренессанса стало развитие торговли, и каждый выступал теперь в качестве покупателя или продавца. Бум географических открытий повлек за собой развитие астрономии. В XVIII веке родилось слово «прогресс», явился севооборот, передовые технологии, повысилась урожайность; научные эксперименты дали хорошие результаты в животноводстве, потребовалось развитие естественных наук, проникновение в тайну вещей.

Те, кому мечталось вырваться за рамки, с открытием Америки хлынули туда, там и сформировалось лишенное прошлого общество деловых людей, весь смысл бытия полагающих в зарабатывании денег, крепком бизнесе, священной собственности. Гете писал, обращаясь к Америке:

Твою душу, твою внутреннюю жизнь
Не тревожит бесполезная память…

Идеальный американец, одинокий трудоголик, лишенный истории, равнодушный к традициям, свободный от влияния родителей, полагался на собственную ловкость, удачу и счастливый случай.

Посягали, применяя рациональные методы, улучшить даже недисциплинированную природу: безграничную разрушительную власть человека над ней, будто бы дарованную Богом, протестантская мораль всячески культивировала, приветствуя успех в погоне за прибылью как проявление божественной благодати. Капитализм еше более осложнил жизнь человека. В XIX веке, с изобретением паровых машин, двигателя внутреннего сгорания и электромотора началось изнурительное состязание человека с техникой.

В последние десятилетия мир меняется всё стремительней: на наших глазах сельское хозяйство перестало быть основой цивилизации; человечество, можно сказать, избавилось от ига ручного труда, а вместе с ним нивелировалась личность: ушли в прошлое времена, когда признание достигалось за счет творческого умения делать красивые штучные вещи, забыты изощренные ремесла; сегодня весь ширпотреб изготавливается дешевым машинным способом в Китае. Вычеркнуты из нашего быта плуги, паровые двигатели, ветряные мельницы, домашний ткацкий станок, на котором создавались прекрасные узоры, топор, виртуознейший инструмент в руках умелого плотника, каменный круг гончара, мастерки каменщиков, утюг с угольками, керосиновая лампа, стиральная доска, деревянные счеты, кассовый аппарат, граммофон с раструбом, проигрыватель с пластинками, бобинный, а затем и кассетный магнитофон, пишущая машинка, занавески с вышивкой «ришелье», плетеная авоська, опасная бритва, дерматиновый диван, семь слоников на комоде, молочная бутылка и многое другое, вытесненное простотой, дешевизной и доступностью современных удобств. Ушли из лексикона аршин, верста, сажень, пуд, фунт, золотник. Арсений Тарковский в прошлом веке сокрушался:

Все меньше тех вещей, среди которых
Я в детстве жил, на свете остается.
Где лампы «молнии»? Где черный порох?
Где черная вода со дна колодца?
Где «Остров мертвых» в декадентской раме?
Где плюшевые красные диваны?
Где фотографии мужчин с усами?
Где тростниковые аэропланы?
Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?
Одно ушло, другое изменилось,
И что не отделялось запятою,
То запятой и смертью отделилось…

В XXI веке другой поэт (Бахыт Кенжеев) продолжает перечень утраченного:

… Прошлое отдаляется,
по-стариковски спотыкаясь,
сутулясь, стыдясь своей нищеты и отсталости…
безвозвратно исчезли опасные бритвы
и приемники на транзисторах.
даже пейджеры, еле успев войти в анекдоты
о новых русских, приказали
долго жить. не говорю уж о бюстах Дзержинского,
о субботниках по уборке
малолюдных осенних парков, народных гуляниях…

Правда, время от времени возобновляется спрос на старинные фильмы, моду, живопись, музыку, литературу (готические романы), но прошлое воспринимается по-другому, по-сегодняшнему, и мы забываем, что жизнь людей, всё это сочинявших и творивших, основывалась на совсем иных убеждениях и способах бытия. Мы, советские, в большинстве не удостоились счастья принять святое благословение родителей и опираться на их заветы: отцы, деды и даже прадеды наши вынужденно приучались обходиться без семейных святынь, предания и смысла жизни.

Было время, проводили ночь в очереди у дверей книжного магазина, чтобы подписаться на собрание сочинений Чехова, а теперь мало кому нужные книги устаревают, не успев выйти в свет; было время, сходились на площади слушать поэтов, а не попсовых идолов; было время, выстаивали часы на морозе, чтобы попасть на выставку живописи; было время, писатели только намекали на важные вещи, не сомневаясь, что читатель-единомышленник умеет читать между строк и восполнять недоговоренное, а теперь

Неужели мы пропали, я и ты, мой бедный стих,
Неужели мы попали в комбинат глухонемых? (С. Липкин).

Да что там литература; рушатся социальные и нравственные критерии, психика не выдерживает сумасшедших темпов цивилизации, многообразия информации, почти исчез вместе с культурой человек, заинтересованный в ценностях, прямо не относящихся к его материальному благосостоянию.

Верность традициям теперь утратила свою привлекательность; старушка Арина Родионовна кроме всего прочего была источником народных преданий, живым хранителем истории семьи, рода; современный мыслитель заметил, что при Чаадаеве такой Арины Родионовны не случилось, поэтому не приобрел он вкуса к русской жизни. В нашей литературе нередко встречается глубоко положительный образ мамушки, нянюшки, бабушки не только у Пушкина, но и у Карамзина, Тургенева, Гончарова, Л. Толстого. Сейчас чьи-то личные впечатления, воспоминания и опыт мало кого интересуют, всё доступно через массовые журналы, телевизор и компьютер, которым и доверяют гораздо больше. Впрочем, и теперь водятся смышленые юноши и девицы, которые интересуются стариками и старухами, льнут к ним, набираясь ума-разума, а от ровесников им тоска зеленая.

Что касается семейной преемственности, нынче наследник пожалуй оскорбится и сочтет посягательством на свободу, предложи ему родитель свою профессию: скорее стало правилом, когда старшие, наоборот, всячески предостерегают молодых идти по их стопам, видимо, отрицательно оценивая свой давний выбор, следственно и прожитую жизнь, в которой имели так много разочарований и огорчений и так мало богатства и беззаботного счастья.

Конечно, во все времена старики ворчали на молодежь, которая не слушает советов и совершает роковые ошибки; однако утешались мыслью, что юношеское бунтарство традиционно и преходяще; в том-то и дело: каждое поколение рыскает на собственных путях и блуждает в собственных потемках; если б все шли одной и той же проторенной дорогой, на белом свете стало бы скучновато. Но сегодняшние тенденции все-таки пугают: молодые совсем не осведомлены о прошлом, поскольку не интересуются им; они в большинстве равнодушны к настоящему, не видя в нем ничего необычного, и тем более не задумываются о будущем. Какими они станут стариками?

Источник