Игумения Феофила (Лепешинская): «У старости есть собственная доблесть»

Время прочтения: 18 мин. Уровень сложности: средний

Высокие представления о себе понижаются
взглядом в зеркало
немощью старости,
задержкой дыханья в надежде, что боль
не вернется.

Чеслав Милош

В Мичиганском университете провели интересный эксперимент: трем возрастным группам – молодым (от 25 до 40), зрелым (до 60) и пожилым предложили тесты с вариантами преодоления разных конфликтов; старики выбрали мягкие, компромиссные, здравые решения. Американцы сделали вывод о мудрости, которая обязательно приходит с возрастом; однако уместнее, по-видимому, считать причиной естественное смирение старости. П.А. Вяземский любил цитировать чудесные строки забытого сейчас поэта XVIII века Озерова:

Но жизни перейдя волнуемое поле,
Стал мене пылок я и жалостлив стал боле.

Юрий М. в свои 62 очень старался сохранять форму, по утрам принимал контрастный душ, бегал, посещал бассейн, ел в соответствии с кремлевской диетой исключительно свежие овощи и мясо, казалось, самочувствие и здоровье в норме. И вдруг как удар в лицо: «дед, где тут винный магазин?». И сразу обмяк, действительно сдал, ослаб, устал делать вид, что еще бодр и свеж. Старость почему-то настигает внезапно, даже тех, кто пытался вообразить ее, прикидывал на себя смолоду, но в душе страшась и отметая. Почему и скрывают возраст: старым или / и больным быть не просто уродливо, но еще и предосудительно, стыдно, непрестижно! Общественное мнение давит на психику всей своей тяжестью, безжалостно и назойливо внушая ужас перед каждым днем, приближающим к преклонным годам.

П. Тейяр де Шарден дал весьма точное определение старости: волочильня для индивида; волочением называется протягивание металлической заготовки сквозь узкое отверстие для придания ей гладкости; на память приходит каменный желоб, в который ввинчивается змея, меняющая кожу, и особенно игольные уши, чрезвычайно тесные врата в Иерусалиме, образ пути в Царство Небесное. Что ж, последний бой – он трудный самый, как поется в песне. Для гордого старость равносильна крушению, а поскольку все этим вирусом заражены, то все и сознают – крушение.

Ну, допустим, каждый что-то подобное крушению уже переживал, если, например, мучился от болезни, которую считал неизлечимой, если любимый (любимая) уходил (уходила) к другой (другому), если лучший друг оказывался предателем или если, еще горше, оказывался предателем сам, если хоронил кого-то из самых близких, если пожар уничтожил дом, с которым сгорело, казалось, всё, включая душу; каждый как-нибудь да страдал, терпя те или иные, но обязательные земные скорби.

В бедственной ситуации мы, конечно, боремся, мы напрягаем способности, ум, волю, желая преодолеть злосчастье, восстановить былое, вернуть потерянное – и убеждаемся в абсолютном бессилии. Вот тут и видим: вовсе не сам человек распоряжается собственной жизнью, он и вправду лишь пригоршня праха, хлипкая былинка перед лицом, в зависимости от мировоззрения, слепой Судьбы, безжалостного Рока или всемогущего Творца вселенной. Так трагичнейшая утрата оборачивается иногда ценнейшим приобретением, поскольку без всяких логических убеждений может привести атеиста к Богу, а верующего к величайшей из добродетелей – смирению.

В этом смысле предконечные годы даются в качестве драгоценного шанса: отошли в прошлое суетные заботы, иссякла энергия плоти, сведено до минимума общение с людьми; пора обратиться к смыслу бытия и уразуметь Истину. Наступает час решающего выбора: копить и оплакивать обиды, сожалея о несбывшемся, проклинать молодых, бунтовать против возраста и от страха замуровывать себя в скорлупу безнадежности – или и этот крест нести с достоинством, борясь с безнадежием, каждую новую боль принимая как повод для благодушного, как говорили прежде, терпения, т.е. терпения без стенаний и ропота, и радоваться избавлению от мiра, от потопления в повседневности, когда наконец можешь, не отвлекаемый пустяками, лучше понять себя и сосредоточиться на главном.

Иммануил Кант (1724 – 1804), очевидно, считая свои умственные способности беспредельными, замыслил в конце жизни составить аж «энциклопедию всех наук», но вопреки грандиозным планам одряхлел, ослеп и доживал в крайней немощи; «господа, я стар и слаб, – жаловался великий философ – обращайтесь со мной как с ребенком».

Старость уравнивает всех, насылая телесную слабость, которая сама по себе действует подобно смирительной рубашке: с одной стороны, приходится, уступая житейской осторожности, заботиться о здоровье, испытывая новоявленные тревоги и опасения; с другой стороны, нельзя позволить, чтобы внимание к собственной персоне, в сопровождении низменной жалости к себе и раздражительности, перешло границы, вытеснив все прочие интересы.

Старость хороший учитель. В большинстве случаев сердце смягчается, начинаешь лучше понимать других, так что иногда эгоизм уменьшается пропорционально умножению болячек, а когда уменьшается эгоизм, открываются глаза на мир и на людей; собственные диагнозы пробуждают братское сострадание к обладателям тех же диагнозов, бессилие располагает к другим бессильным, инвалиды становятся отзывчивы к потребностям других инвалидов. И уж конечно боль близкого хоть в малой степени пробивает броню холодного равнодушия, отгораживающую благополучного человека от всех людей и, главное, от Бога.

Одну пожилую женщину, Клавдию П., по настоянию родных госпитализировали с подозрением на инсульт. В больнице ее незамедлительно раздели догола, положили на липкую холодную клеенку, поставили капельницу, беспрестанно кололи – и никто из врачей и медсестер ни разу не взглянул ей в лицо, ни о чем не спросил и тем более ничего не объяснял. Клавдия Сергеевна порывалась объяснить, что она тоже врач, вернее, была врачом, работала до 70 лет; но лишь теперь, на пороге 80, прозрела: подобное обращение может убить скорее, чем сама болезнь, даже при употреблении самых современных препаратов и процедур; она и сама, конечно, обращалась с пациентами точно так же, как с бессловесными телами, преданными во власть медицины, жестокую и беспощадную. Ужасаясь и плача, она заметно смягчилась и вышла, наконец, из роли хладнокровной безупречной героини, в которой пребывала всю свою жизнь.

Не многие умеют быть стариками; вообще находиться в собственном состоянии, не выпрыгивая ни вперед, ни назад, умеют не многие. Всегда нужна, как говорил один философ, техника проживания; к сожалению, это понимаешь только на склоне лет. «Свое время и свое состояние планирую уже не сам… возраст властно вошел в мою жизнь и учит меня полному послушанию его повелениям», – писал о. Иоанн (Крестьянкин). Следует считаться с нуждами организма, открыть наконец, что ему вредно, что полезно, рассчитывать силы, вовремя, в рамках физических возможностей, напрягаться, вовремя расслабляться, давая себе отдых, но не позволяя лениться; однако Гете, например, заметив, что при высоком атмосферном давлении ему работается легче, чем при низком, немощам не уступал, на поводу у погоды не шел, старался преодолевать неблагоприятные условия; он видел в этом победу духа над телом.

Старость диктует сбавить обороты, воздерживаться от спешки, беречь силы, урезать эмоции в спорах о проблемах глобального масштаба: всякое возбуждение вырабатывает вещества, отравляющие тело, а мир все равно не изменить. Нужно свернуть в сторонку от сумасшедшего темпа, исполняя совет Христов: «пойдите в пустынное место и отдохните». Незачем подстегивать себя тревожными мыслями, дескать, осталось так мало, а я бесплодно трачу последние годы, потому что плохо соображаю, а может быть просто ленюсь.

Один ученый, которому привычка к самонаблюдению и анализу не отказала и на склоне лет, заметив признаки возрастной амнезии, прибегал к уловкам, помогающим компенсировать дефекты памяти: например, вешал зонт на дверь, чтобы вспомнить о нем при выходе на улицу, ставил рядом с кроватью магнитофон, чтобы мгновенно зафиксировать ускользающую мысль, носил очки и мобильник на веревочках. Софья Л. по всей квартире развешивала записочки, напоминающие кормить канарейку, гасить свет, звонить Наде; Ангелина Н., почувствовав дефицит физических сил, с помощью плотника из ЖКХ оборудовала спальню, ванную и коридор перильцами, за которые можно схватиться в случае чего. Марлен Дитрих с появлением симптомов склероза начертала большой плакат, план спальни, на котором указаны тумбочка, письменный стол, шкаф, туалетный столик и написано где что лежит: телефон, карандаш, конверты, кремы, минеральная вода; отдельно составлен список лекарств с указанием времени их приема – последнее всем бы принять на вооружение: иногда приступ случается из-за перебора таблеток: выпила, скажем, против гипертонии, забыла, снова выпила, опять забыла, выпила, и надо скорую вызывать: давление упало до критического уровня.

Кто одолел отвращение к компьютеру, отдает ему приказы сообщать о днях рождения друзей и родственников, о том что пора платить за квартиру и как звонить в фирму по уборке, с именем и фамилией той милой женщины, что мыла окна прошлой весной. Вся эта битва с хроническим изнеможением со стороны кажется бесполезной, но на самом деле она чрезвычайно важна, потому что помогает противостоять одряхлению, сохранять бодрость, оставаться на своей жизненной позиции и вопреки ощутимой вялости тела держаться, не превращаясь в развалину.

Если мы беспрестанно теряем необходимые вещи, очки, кошелек, ключи, таблетки, память не виновата, причиной тому скорее рассеянность, недостаток внимания, присущий, кстати сказать, любому возрасту; нужно просто в каждый конкретный момент сосредоточиваться на своих действиях и осмысливать происходящее: например, зачем мчаться сломя голову на звонок в дверь, захлопнув без закладки книгу, по дороге где-то швыряя очки и пряча разбросанные мелочи, которые потом придется искать часами; разве трудно уходя из дому проверить, с собой ли телефон, а по возвращении домой зафиксировать, куда положила ключи.

Утрата памяти – самый страшный страх, Но если понаблюдать за слабоумными, выпавшими из реальности неизвестно куда, совершаешь интересное открытие: они вовсе не страдают! Пусть потому что не сознают своего положения и того впечатления, которое производят на окружающих, но факт остается фактом – сами они не мучаются, а, похоже, просто живут в какой-то иной действительности, возможно, впервые за всю жизнь не завися от посторонних мнений.

Монахиня Таисия, в миру Татьяна Юрьевна Карцова (1896 – 1995), автор популярной книги «Жития святых», доживая чрезвычайно долгий век в Покровском монастыре (Бюсси-ан-От, Франция), в конце стала забывать, кто она и как ее зовут, и спрашивала: «Скажите пожалуйста, где я нахожусь?»; сестра кричит ей в ухо: «В монастыре!!!»; «Какая милость Божия!» – отвечает м. Таисия; «А скажите, это монастырь католический или православный?»; «Православный!!!»; «Какая милость Божия! А скажите, что я здесь делаю?» «Вы здесь монахиня!!!» – надрывается сестра; «Я – монахиня? Какая милость Божия!».

Психологи советуют добровольно отказаться от претензий владеть ситуацией, манипулировать людьми и обременять окружающих своей персоной в роли сварливого дедушки или всезнающей бабушки, которые ко всему придираются, постоянно жалуются и изводят наставлениями; словом, рекомендуют понизить уровень притязаний; это вообще-то и означает смириться.

Вызывают сочувствие усилия не выпадать из привычного круга, быть кому-то нужным, занимать какое-то место, с тем чтобы противостоять беспомощности, убыванию сил, ощущению всеми покинутой развалины. Но большего уважения заслуживают те, кто не пытается заглушить предчувствие смерти повседневными заботами и пустяками, знает, что час наступает, и сознательно готовится к расставанию с землей; обстоятельства в общем-то помогают: ритмический грохот по радио, заменивший музыку, пугает, телевизор, даже если показывают что-нибудь путное, отравлен рекламой, друзья уже перешли в мир иной, внуки говорят на малопонятном наречии, этические нормы устрашают – совсем мало осталось такого, что жаль потерять. Словом, разрыв с окружающим миром углубляется и, ощутив «насыщение днями», уже не противишься своему уходу, ожидая его как избавления.

Критерий правильности поведения – в удовольствии от жизни. Да, да, в удовольствии от жизни! Некоторые верующие, настроившись на непрерывный плач о грехах, полагают, что кроме поста и молитвы православные ни в чем не нуждаются. Кто пробовал, понимает: подвиг возможен лишь с Вышнего благословения, т. е. при Божием содействии. Но Господь, хорошо зная каждого, беспокоится, как бы наши аскетические достижения не пошли нам во вред, сопровождаясь надмением и самоупоением, поэтому, например, один поражается, что будто бы «стал еще хуже», а другая жалуется, что как только решает «не спать», «поменьше есть» и «класть поклоны», немедленно заболевает и вообще лежит пластом, а третья, хотя уже двадцать лет исповедуется, всё грызет себя за грехи молодости, не веря, получается, в прощение и милость Божию. «Недоподвизавшиеся», удрученные муками беспокойной совести, недовольство собой распространяют на всё окружающее, они угрюмы и мрачны, в то время как для престарелых церковный устав всегда допускал послабления, даже Великим Постом, а главное, христианам заповедано «всегда радоваться и за всё благодарить». Искреннее желание благодарить как раз и совпадает с удовольствием от жизни.

Многие старики, неоднократно по жизни обманутые, ограбленные могущественным государством, повидавшие много трагического, несправедливого и тяжелого, привержены слащавым советским кинофильмам со справедливым финалом, и книги предпочитают такие же, чтоб в конце всем хорошим героям стало хорошо, а всем плохим плохо, поэтому выбирают детективы, а надо бы Диккенса читать: у него, кроме счастливых развязок, встречаются весьма радостные, утешительные коллизии: юные внучки обожают своих дедушек, а богатые воинственные старушки пригревают никчемных полоумных стариков, оказывая им всяческое уважение. С.И. Фудель вспоминал о девушке, которая молилась Богу за упокой Диккенса, так благодарно было писателю ее сердце.

Некоторые чтением спасаются от печали: в любой хорошей книге кто-нибудь мучается, т.е. всегда есть тот, кому еще хуже; скажем, берешь «Крутой маршрут» Е. Гинзбург – и текущие несчастья кажутся ничтожными, становится стыдно ныть и терзать телефон в поисках чьего-нибудь сочувствия. Впрочем, если серьезно, любовь к чтению вряд ли следует считать добродетелью: погружаясь в романы и прочую беллетристику, в сущности заимствуешь чьи-то биографии, убеждения и чувства, судишь о жизни, как выразился один книжник, не по самой жизни, а по ее описаниям. Кроме того, насыщаясь чужими мыслями, отвыкаешь иметь свои собственные – заметил, кажется, Шопенгауэр.

Как бы то ни было, главным подвигом старости надо считать смирение, которое требует храбрости, отваги, может быть, величайшей в жизни; одно мгновение этого состояния возносит на высоту истины.

Вы постарели, как и я. Ну что ж;
У старости есть собственная доблесть.
Смерть обрывает все; но пред концом
Еще возможно кое-что свершить
Достойное сражавшихся с богами… (А. Теннисон).

Что же свершить? Ну например, вплотную осознав неизбежность скорого конца, добровольно отцепиться от своих имений, от земных удовольствий, сладости и сытости, не желать даже внимания, уважения или там «признания заслуг»; благодарить Бога, что не ты отнимал, а у тебя отнимали, уступить место под солнцем, уйти в сторонку, промолчать, не упираться в «праве» поучать, козыряя знанием и опытом – тогда, если всё правильно, приходит несказанное утешение, такая радость от Господа, такая тишина, хоть сейчас умирай в спокойной совести, коль скоро настал момент освободить пространство для новой жизни. В какой-то момент уже не стыдно попросить о помощи, посмеяться над собой, признать свою слабость. «Когда я немощен, тогда силен» – что это значит? А то и значит: перестав опираться на себя, отдаешься в руки Божии, и тогда обитает в человеке Его безграничная сила, преодолевающая оковы, налагаемые возрастом и болезнью.

Но вот лежит в собственных экскрементах лишенный сил и разумения остаток индивида, безумные глаза, ужасная вонь, слюна на подбородке, трясется весь – ну какой смысл, «зачем живет такой человек», как говорил некий персонаж Достоевского, почему обречены ближние, а порой дальние нести столь обременительную ношу ухода за несчастным калекой, который и сам утомился влачить жалкое существование? А если поразмыслить, смысл огромен. Для самого инвалида тяготы дряхлости, изнеможения и беспомощности становятся мученичеством, хоть и невольным, а окружающим болящий делает подарок, пусть ими не всегда осознаваемый: ухаживающий тоже попадает в мученики, бескорыстно перенося старческие капризы, целодневные труды, преодолевая брезгливость и прочие неприятные ощущения. И если чувство долга когда-нибудь преобразится в сострадание и снисхождение, значит, милосердие принесло ощутимый духовный плод, более того, стало, вполне вероятно, оправдательным документом и пропуском на небеса.

Как мы молимся, как постимся – большой вопрос, а самоотречение при уходе за больным безусловно; наша любовь, наше тепло и молитва, как знать, не обратят ли ко Христу даже закоренелого атеиста. Вспоминается притча о путешествующих в Иерусалим: один из них, решительный и целеустремленный, в свой срок достиг святого града, а второй так и не дошел, потому что всю дорогу отвлекался, помогая бедным и увечным, однако его видели у Гроба Господня.

Самым умным оказывается тот, кто сумеет открытой душой принять страдание, согласиться с Промыслом Божиим, покориться Его воле. «Знаешь, кто я? – сказал дочери в муках тяжелого недуга о. Глеб Каледа, – я грешный поп, валяющийся в собственном кале и гное».

«Каждый человек, проживший длинную жизнь, какая бы она ни была, оказывается у разбитого корыта» – записала в дневнике Л.Я. Гинзбург (1902 – 1990), «мудрая старуха», как называли ее ученики и почитатели, но убежденная атеистка. В словах ее много правды; все внешние наполнители: семья, работа, увлечения – в старости становятся воспоминаниями, даже творчество не дает полного удовлетворения, ибо настоящий художник ищет совершенства, которое недостижимо подобно вечно удаляющейся линии горизонта. Но когда есть вера, осознание «разбитого корыта» может стать радостным и плодотворным, означая покаянную нищету духа: «от всего отказался и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа».

«Кураж, кураж и кураж!» – произнес перед смертью свой девиз дядя Пушкина Василий Львович; courage по-французски мужество, корень coeur, сердце; мужеством, в частности, считается способность сохранять самообладание, вопреки отчаянию и страху. Может быть, как поется в старинной казачьей песне,

Не для меня придет весна,
Не для меня Дон разольется,
И сердце радостно забьется
В порыве чувств не для меня…

А может быть, пройдут еще годы здесь, на земле, при скудных силах и новых хворях; что ж, придется приспосабливаться к тому что осталось и, несмотря на изодранный парус, дырявую лодку и противный ветер, плыть дальше.

Источник